Mikhailovsky_GN - Notes. From the History of the Russian Foreign Ministry. Vol.1. Moscow. 1993Г. Н. Михайловский. Записки. Из истории Российского внешнеполитического ведомства. 1914-1920.
В двух книгах. Книга 1.
Октябрь 1917 г. – ноябрь 1920 г.
Автор: Георгий Михайлович Михайловский.
Серия: Россия в мемуарах дипломатов.
Москва: Издательство «Международные отношения». 1993.
Предисловие В.Г.Филатова.
Редактор Н.Б.Кузнецова.
Редактор издательства Л.А.Завальная.
Зав.редакцией А.Н.Ермонский.
Оформление художника К.К.Федорова.
Художественный  редактор С.С.Водчиц.
Технический редактор Г.В.Лазарева.
Корректор Э.С.Казанцева.
Страниц 520 стр.
Формат 70×90/16 (170х215 мм).
Бумага офсетная №1. Гарнитура «Таймс». Печать офсетная.
Твердый переплет.
Тираж 1000 экз.
ISBN 5-7133-0494-9.
Издательство «Международные отношения».  107078, Москва, Садовая-Спасская, 20.
Тульская типография, 300600, г. Тула, проспект Ленина, 109.

АННОТАЦИЯ
Это первая публикация недавно обнаруженных в Архиве внешней политики России «Записок» Г.Н. Михайловского, сына известного русского писателя Н. Гарина-Михайловского. Автор прослужил в МИД России с 1914 по 1920 г. Его воспоминания — своего рода исповедь российского интеллигента, достоверное и честное свидетельство очевидца и участника событий, который имел возможность не только наблюдать за формированием внешней и внутренней политики Николая II, Временного правительства, а затем Деникина и Врангеля, но и сотрудничать со многими главными действующими лицами российской трагедии.
Книга 1 охватывает период с августа 1914 г. по октябрь 1917 г.

…Уже по приезде в Финляндию я не узнал России, несмотря на то что во время моей заграничной командировки я каждое рождество приезжал на короткий срок в Петербург. А когда я, наконец, попал в Петербург, который так хорошо знал и видел, хотя и мальчиком, в дни революционных движений, начиная с 9 января 1905 г. и во все время русско-японской войны, то передо мной предстал огромный военный лагерь, в котором не было ни одной живой души, так или иначе не связанной с войной. Это не был Париж с его видом осажденной крепости накануне штурма, это не был флегматичный Лондон, где сама война носила характер спорта, это был военный лагерь, живший общей жизнью с фронтом. Как раз в эти августовские дни Петербург не являлся тылом, хотя бы и правительственным, это был фронтовой лагерь в истинном смысле слова, и территориальная удаленность от места военных действий с лихвой искупалась постоянным подвозом раненых, которыми был наполнен весь Петербург. Я с удивлением увидел особняк на Захарьевской улице против Кавалергардской полковой церкви, особняк, в котором я провел добрую половину своего детства, превращенный в госпиталь. Такого обилия раненых и такого «военного» Петербурга, как в первые дни войны, я не видел впоследствии никогда.
Было еще и другое, что мне как старому петербуржцу сразу же бросалось в глаза — это был только военный лагерь. То противостояние общества и правительства, которое было хронической язвой всей русской жизни, внезапно куда-то исчезло. Те же люди, которые еще так недавно не могли говорить о противоположном стане общества или правительства иначе,как с пеной у рта, в настоящий момент работали сообща, и не из тактических соображений, а работали на совесть, всем своим нутром чувствуя, что в этой совместной работе спасение всех. Я не помню ни одной скептической улыбки, ни одного иронического слова с той или другой стороны. Совершилось чудо единения если и не «царя с народом», как об этом говорили всюду разбросанные казенные жетоны и надписи, то во всяком случае правительства и общества. Какая поразительная противоположность по сравнению с японской войной! Поражающе изменилось у всех и отношение к царю и царской семье. Если до войны и говорили о Распутине, если в обществе до войны 1914 г. относились к царю без всякого энтузиазма, а очень многие обвиняли его лично в роковом тупике, в котором очутилась Россия, то теперь, в эти первые дни войны, все было ему прощено, все забыто, и так хотелось видеть в нем в эти дни действительного вождя армии и России, что самые скептические умы готовы были идти на какой угодно обман рассудка, чтобы только не потерять этой иллюзии, необходимой для ведения войны.

Величие событий преображало людей, и мне как лицу, попавшему сюда из-за границы и находившемуся под впечатлением давно размежевавшихся стихий правительственной и общественной, это было чуждо и непонятно. Я не был лично свидетелем ни тех сцен на Дворцовой площади, которые мне потом описывали очевидцы, ни знаменитого заседания Государственной думы 26 июля, когда внезапно выявилось национальное единство России и когда С. Д. Сазонов плакал на трибуне Государственной думы, не в силах сдержать себя при этом неожиданном зрелище. Все это мне было чуждо и ново, я, переживавший начало войны в Париже и Лондоне, быть может, отчетливее чувствовал мировую сущность войны, но русскую действительность этого момента я принимал как совершившееся чудо, без всякого участия в нем. Общественное настроение того времени можно выразить так: мало отвлеченного патриотического понимания момента, мало живой веры в свой народ и его историческую миссию, надо еще верить в то правительство, в тех живых физических лиц вплоть до самого монарха, в их непогрешимость и победоносность….

5000